Евгений Водолазкин: в России должна появиться профессия писателя

Эта книга сразу привлекла внимание не только поклонников автора, но и тех, кто следит за современными тенденциями в отечественной литературе. Представив роман на Санкт-Петербургском книжном салоне, писатель в разговоре с РИА Новости поделился своим взглядом на популярность детективного жанра в России и рассказал, какие его произведения в будущем могут получить экранизацию в формате сериала. Беседу вела Мария Полякова.

– Евгений Германович, о чем ваша новая книга «Последнее дело майора Чистова»?

– Это история о майоре полиции, который, начав расследование очередного преступления, неожиданно приходит к мысли, что в мировой практике обычно ищут тело, тогда как душу почти никогда не пытаются понять или разыскать. Между тем работа с человеческой душой может оказаться куда важнее и плодотворнее, чем исключительно внешнее раскрытие преступления. В этом смысле роман выходит за рамки обычного детектива и затрагивает более глубокие вопросы — о вине, совести, внутреннем выборе и том, что на самом деле движет человеком. Именно поэтому история Чистова интересна не только как расследование, но и как размышление о природе человеческой личности.

При этом ему приходится знакомиться с десятками самых разных людей — от по-настоящему ярких и необычных до тех, кто на первый взгляд кажется совершенно непримечательным. В ходе расследования он постепенно погружается не только в цепочку фактов и улик, но и в человеческие судьбы, характеры, скрытые мотивы и тайны, которые обычно остаются незаметными. То, что сначала выглядит как вполне обычный детектив с загадочным преступлением и поиском виновного, со временем выходит за рамки жанра и переходит в более глубокие, почти метафизические сферы, заставляя задуматься о природе страха, случайности и самого смысла происходящего.

— Сейчас, кстати, среди россиян действительно заметен заметный рост интереса к детективам. Как вы считаете, чем можно объяснить такую популярность?

— Если разбирать психологию тех, кто любит читать или смотреть детективы, то здесь особенно важно чувство внутреннего облегчения и даже своеобразной радости от того, что «тело на лестнице» — это не их тело. Человек как будто переживает опасность на безопасной дистанции: он сопереживает героям, следит за интригой, испытывает напряжение, но при этом остается в защищённой позиции наблюдателя. Иногда к детективам и ужастикам обращаются не только ради интересного сюжета, но и для того, чтобы справиться со своими страхами, тревогой, неуверенностью и ощущением неопределенности. Кроме того, такие истории дают возможность в контролируемой форме столкнуться с тем, что обычно пугает в реальной жизни, и в итоге почувствовать разрядку, порядок и восстановление внутреннего равновесия.

Это не радикальное средство, однако оно действительно помогает немного снизить тревожность и вернуть внутреннее равновесие. Возможно, сегодня люди тревожатся сильнее, чем обычно, и именно поэтому интерес к детективам так заметно вырос: такие книги позволяют на время переключиться, сосредоточиться на сюжете и почувствовать контроль над хаосом. Хотя, конечно, это скорее предположение, чем точный вывод. Я не проводил специального исследования и не изучал этот вопрос глубоко — это лишь моя личная догадка, основанная на наблюдениях.

– Ваш предыдущий роман «Чагин» три года назад получил «Большую книгу». Насколько для вас важно профессиональное признание в виде литературных премий?

– Для меня это, безусловно, очень важно, как, наверное, для любого человека, который пишет и хочет, чтобы его текст был замечен. Прежде всего, премия — это знак внимания к самой книге, признание ее художественной ценности и труда автора. Кроме того, премии нередко имеют и практическое значение: они помогают писателю не только чувствовать поддержку, но и получать вполне ощутимое денежное вознаграждение. Например, «Большая книга» — это три миллиона рублей, а для литератора это серьезная сумма. Мне кажется, что литературные премии вообще полезны и нужны, потому что это один из немногих механизмов, который позволяет авторам зарабатывать своим трудом. В целом писатели получают, как правило, не так уж много, поэтому любая такая поддержка особенно важна.

Если говорить о премии «Большая книга», то в прошлом году в ее правила были внесены изменения: теперь один и тот же автор может победить только один раз в каждой номинации. По мнению организаторов, это необходимо для того, чтобы у новых имен появлялось больше шансов быть замеченными. Подобные решения всегда вызывают обсуждение, ведь премии в литературе — это не только про признание, но и про развитие всей культурной среды. Важно, чтобы литературный процесс оставался живым и открытым для разных поколений.

Как вы считаете, действительно ли в России сейчас нужно специально уступать дорогу молодым писателям? На мой взгляд, делить авторов на молодых и немолодых не совсем правильно: есть прежде всего писатели, а есть люди, которые просто называют себя писателями. Возраст сам по себе не делает текст лучше или хуже. Если молодой автор пишет слабо, то странно продвигать его только ради возраста. Поддержка начинающих литераторов, безусловно, необходима, но при этом важно помнить, что литературная премия — это не социальная помощь и не механизм распределения поблажек.

Что касается «Большой книги», то решение не присуждать награду одному и тому же человеку дважды в одной номинации выглядит разумным. Оно помогает расширять круг лауреатов и дает возможность обратить внимание на тех, кто раньше оставался в тени. В любом случае литературная конкуренция должна строиться не на формальных привилегиях, а на качестве текста, силе авторского голоса и значимости произведения. К тому же у меня еще сохраняется право на одну подачу, но лично я им пользоваться не собираюсь. Думаю, иногда важнее не количество попыток, а умение вовремя остановиться и оставить место другим.

Вопрос о молодых авторах сегодня особенно важен, потому что именно новое поколение нередко задает тон современной литературе и приносит в нее свежие интонации, неожиданные темы и смелые художественные решения.

– Могли бы вы выделить кого-то из молодых авторов, кто вам был бы симпатичен?

– Среди молодых писателей мне особенно близка проза Григория Служителя, Веры Богдановой, Рагима Джафарова, Аси Володиной, Нади Алексеевой, Марии Лебедевой и Ислама Ханипаева. Наверняка я сейчас кого-то не назвал, хотя и стараюсь следить за тем, что происходит в современной литературе. Отдельно хотел бы отметить роман Вячеслава Ставецкого «Жизнь А.Г.»: он произвел на меня сильное впечатление. В этой книге есть что-то от маркесовской традиции — в ней чувствуется особая атмосфера, образность и свобода повествования, поэтому читать ее было действительно интересно и приятно.

Если говорить шире, то молодой литературе сегодня не всегда просто пробиться к читателю, но именно поэтому особенно ценно, когда появляются яркие, самостоятельные голоса. Такие авторы не просто продолжают традицию, а по-своему ее переосмысливают, находя собственный стиль и собственный взгляд на мир.

– Что вы думаете о системе литературных школ и различных курсов, которые обещают за несколько недель сделать человека писателем? Возможно ли научиться этому в экспресс-формате, без классического образования в литинституте?

Литературные школы и курсы, безусловно, могут быть полезны: они помогают разобраться в основах ремесла, дают обратную связь, учат видеть текст со стороны и лучше понимать, как устроены композиция, стиль и работа с персонажем. Однако стать писателем за несколько недель невозможно — для этого нужны не только знания, но и внутренний опыт, наблюдательность, постоянная практика и серьезная работа над собой. Классическое образование в литинституте, конечно, не является единственным путем, но оно дает более глубокую профессиональную среду и позволяет формироваться медленно, вдумчиво и основательно.

В конечном счете, писательское мастерство не возникает по экспресс-программе: оно складывается из длительного чтения, внимательного отношения к языку, многократных проб и ошибок, а также из способности честно и точно говорить о жизни. Поэтому любые курсы можно рассматривать как помощь и ориентир, но не как готовый рецепт литературного таланта.

Литературное мастерство невозможно свести к короткому обучающему курсу или эффектной рекламной формуле. Иногда обещают, что за пару недель человека можно «подготовить» к писательской деятельности почти так же, как к полету в космос, но на деле это лишь красивая иллюзия. Конечно, полезно освоить определенные приемы, познакомиться с техникой работы со словом, научиться строить фразы, выстраивать композицию и избегать грубых ошибок. Однако этого недостаточно, если у автора нет внутреннего таланта, воображения и той самой особой искры, из которой рождается подлинная литература.

Великие писатели, как правило, не проходили специальных курсов, но при этом создавали тексты, которые жили гораздо дольше любых учебных методик. Их сила заключалась не только в грамотности или владении стилем, а в глубине взгляда на мир, в способности видеть скрытые смыслы, чувствовать человека и передавать это живым, убедительным языком. Именно поэтому простое обучение не может заменить подлинное дарование: можно натренировать форму, но нельзя искусственно создать содержание.

Если студент второго или третьего курса филологического факультета способен написать аккуратный, связный и даже внешне убедительный текст, это еще не означает, что перед нами настоящая литература. Такой текст может быть гладким, правильным и вполне профессиональным, но нередко за этой безупречной поверхностью не скрывается ничего по-настоящему значимого. Получается лишь красивый фасад, за которым пустота. А ценность художественного произведения определяется не только тем, насколько оно выверено технически, но и тем, есть ли в нем мысль, энергия, индивидуальность и внутренний смысл.

По-настоящему писать учит не только теория, но и жизненный опыт, наблюдательность, постоянная работа над собой и умение честно смотреть на мир. Техника помогает выразить мысль, но сама мысль должна родиться внутри человека. Именно поэтому литература всегда остается областью таланта, труда и внутренней зрелости, а не просто результатом краткосрочного обучения.

Писательство — это прежде всего особый энергетический процесс, связанный не только с техникой, но и с внутренним состоянием человека. Умение писать складывается не мгновенно: оно развивается постепенно, приходит не сразу и требует времени, опыта и внутренней зрелости. Для одних этот импульс возникает рано, для других — значительно позже. Я, например, пришел к этому довольно поздно, примерно в сорок лет. Но мне также известны люди, у которых подобный творческий заряд со временем просто исчезал. Интересно, что писательская энергия часто зависит не только от таланта, но и от жизненных обстоятельств, наблюдательности, эмоциональной силы и способности долго сохранять интерес к слову.

Одна преподавательница в школе creative writing очень точно заметила: «Довести до среднего уровня я могу любого, но сделать его Толстым — не могу». И в этом есть большая правда. Человека можно научить писать грамотно, составлять тексты, вести блог, оформлять деловые письма или даже уверенно излагать мысли на работе. Однако настоящее писательство требует гораздо большего: особого внутреннего потока, вдохновения, глубокого видения мира и той самой энергии, которая не всегда бывает постоянной. Именно поэтому одни авторы со временем выходят на высокий уровень мастерства, а другие остаются на вполне достойном, но ремесленном уровне.

При этом важно понимать, что писательство — это не только дар, но и труд, и постоянная работа над собой. Даже если энергия есть, ее нужно уметь направлять, развивать и поддерживать. Иногда она вспыхивает ярко, а иногда исчезает, и тогда человеку приходится заново искать источник вдохновения, читать, наблюдать, переживать и вновь накапливать внутренний материал. В этом смысле писательская профессия требует не просто навыка, а особого отношения к жизни. Поэтому писательство можно считать редким сочетанием таланта, опыта, дисциплины и той самой трудноуловимой энергии, без которой невозможно создать по-настоящему сильный текст.

Вопрос о статусе писателя в обществе давно требует внимательного обсуждения, поскольку речь идет не только о творчестве, но и о социальной защите людей, которые всю жизнь работают словом. Важно понимать, что литература формирует культурную память страны, а значит, труд автора нельзя рассматривать как нечто второстепенное или сугубо хобби.

– Президент Российского книжного союза Сергей Степашин предложил закрепить на законодательном уровне в России профессию писателя. Насколько это необходимо самим авторам?

– Я думаю, что это действительно нужно. У большинства людей есть официальная профессия, стаж, а затем и право на пенсию, тогда как писатель нередко оказывается в совершенно иной ситуации. Он живет в лучшем случае за счет гонораров, но литературный труд не всегда приносит стабильный доход. Если же книги не издаются, тиражи небольшие или автор по каким-то причинам не может регулярно публиковаться, возникает серьезная проблема с обеспечением жизни.

На мой взгляд, признание писательства профессией важно хотя бы потому, что это позволит обеспечить авторам достойную социальную защиту, в том числе пенсионные гарантии. Кроме того, такой шаг подчеркнул бы значимость литературного труда и уважение государства к тем, кто создает книги, формирует язык и влияет на мировоззрение читателей. Разумеется, у этой инициативы могут быть и спорные стороны, но положительных последствий, как мне кажется, все же больше.

Если государство официально закрепит профессию писателя, это станет не просто формальностью, а знаком признания его реального вклада в культуру и общество. Поэтому сама идея выглядит вполне разумной и своевременной, особенно если речь идет о поддержке тех, кто посвятил литературе всю жизнь.

Сегодня всё чаще обсуждают, как технологии влияют на литературу, искусство и даже на наше восприятие авторства. Этот разговор становится особенно интересным, когда речь заходит о том, может ли машина не только имитировать стиль, но и действительно создать полноценный текст.

– Негативные – это какие именно?

– Трудно, конечно, представить Блока пенсионером — в рубашке с накладными карманами. Но, пожалуй, к таким образам можно отнестись терпимее: главное, чтобы пожилые люди в любом случае получали заслуженную пенсию и могли чувствовать себя защищёнными.

Кроме того, подобные примеры показывают, как сильно меняется язык и образ человека в массовом представлении. То, что раньше казалось невозможным или даже нелепым, со временем начинает восприниматься как часть обычной реальности.

– Может ли искусственный интеллект заменить писателя? И как читателю понять, что перед ним текст, созданный ИИ?

– Заменить писателя он, вероятно, сможет, но вопрос в другом: будет ли это настоящая замена по смыслу и глубине? Очень скоро становится заметно, что в таком тексте часто ощущается пустота — не внешняя, а внутренняя, лишённая подлинной энергии, личного опыта и живого взгляда на мир.

Можно обучить систему писать «как Чехов» или «как Толстой», но здесь ключевое слово — «как». Машина способна воспроизвести форму, ритм, узнаваемые интонации, однако сама суть художественного голоса, его неповторимая человеческая основа, остаётся недостижимой.

Именно поэтому читателю важно не только узнавать стиль, но и чувствовать, есть ли в тексте самостоятельная мысль, эмоциональная глубина и авторское присутствие. В литературе ведь ценится не просто правильная имитация, а живое дыхание текста, которое невозможно свести к одному лишь алгоритму.

В итоге искусственный интеллект может стать полезным инструментом, помощником и даже соавтором в некоторых задачах, но полностью вытеснить писателя он вряд ли сможет. Литература держится не только на словах, но и на человеческом опыте, памяти, боли, радости и внутренней свободе, которые машина пока способна лишь имитировать.

Например, многие корпоративные поздравления действительно выдержаны в четырехстопном ямбе, но можно ли назвать их настоящей поэзией в пушкинском смысле? Они могут внешне напоминать оригинал, быть грамотно выстроенными и даже ритмически безупречными, однако за ними не ощущается той живой внутренней силы, той творческой дерзости и уникального голоса, которые отличают подлинного автора от подражателя.

Именно в этом и заключается различие между оригиналом и эпигоном. Эпигон обычно умеет воспроизвести форму: стиль, интонацию, размер, словарь, внешние приемы. Но ему трудно передать главное — энергию живого переживания, неповторимую личность, которая стоит за текстом. Поэтому даже очень точное копирование остается лишь копированием, а не самостоятельным творчеством.

То же самое можно сказать и об искусственном интеллекте. Он способен создавать тексты в манере Ремизова, Пастернака или любого другого автора, имитировать особенности их языка и даже убедительно воспроизводить стилистические черты. Но написать действительно “под себя” в подлинном, внутреннем смысле он не может, потому что у него нет собственного жизненного опыта, личной интонации и уникальной авторской судьбы, из которых и рождается настоящая литература.

В этом контексте очень точно звучит фраза Маяковского. В статье «Как делать стихи?» он рассказывал о разговоре с молодым поэтом, который спросил: «Под кого мне делать стихи — под вас или под Сельвинского?» На это Маяковский ответил: «Делайте под себя». И в этих словах заключен важнейший принцип творчества: подлинное искусство начинается там, где автор перестает подражать и начинает говорить собственным голосом.

Именно поэтому ценность литературы определяется не только техникой, мастерством или правильностью формы, а прежде всего неповторимостью личности, которая стоит за текстом. Можно научиться подражать ритму, стилю и даже манере мышления, но невозможно полностью подменить живое авторское «я». Настоящее искусство всегда узнаваемо по внутренней свободе, смелости и подлинности — тому, что нельзя просто сымитировать.

Переписанный текст:

Такой подход можно было бы порекомендовать и искусственному интеллекту: прежде чем использовать чужие материалы, важно учитывать не только техническую возможность, но и правовые, этические и культурные ограничения. Вопрос авторских прав остается актуальным не только для людей, работающих с текстами, но и для любых систем, которые опираются на уже созданные произведения.

Я немного знаком с подобной ситуацией. Я редактирую альманах «Текст и традиция», и у нас возникла сложность, связанная с Бродским: один фрагмент нельзя было цитировать, другой тоже оказался под запретом. Мне посоветовали: «Позвоните в Париж, в фонд Бродского — вам там не откажут». Я действительно позвонил, и мне очень вежливо, с радостью по поводу академического интереса к Бродскому, все же отказали.

В этом, конечно, есть определенная проблема, но одновременно здесь важно помнить и о другом: литературное наследие — это не просто свободный материал, а объект собственности. Как и любая собственность, права на произведения принадлежат наследникам, и именно поэтому их необходимо уважать. Это особенно важно в сфере литературы, где каждое цитирование должно быть не только точным, но и законным.

Современная сцена и кино все чаще обращаются к литературным произведениям, и ваши книги в этом смысле тоже давно живут собственной творческой жизнью. Их ставят в театрах, обсуждают в профессиональной среде, а у зрителей и читателей появляется возможность увидеть знакомые сюжеты в новом художественном воплощении.

– По вашим романам, таким как «Лавр», «Авиатор», «Чагин», идут спектакли в разных театрах. Насколько вы вовлечены в работу над театральными постановками своих произведений?

– В театральную работу я, по сути, не вовлечен. Режиссеры и труппы действуют самостоятельно, довольно свободно и суверенно, и это, на мой взгляд, вполне нормально. У меня нет по этому поводу никаких претензий: театр живет по своим законам, и я не считаю нужным вмешиваться в постановочный процесс. Тем более я не театральный режиссер, чтобы подсказывать, как именно следует выстраивать сценическое решение. Наоборот, мне кажется важным, когда сценическая версия не копирует книгу буквально, а ищет собственный язык и собственную интонацию.

– Возвращаясь к «Лавру»: Эмир Кустурица многократно говорил о намерении снять по вашему роману фильм. Как сейчас продвигается работа над ним?

– Эта тема действительно уже не раз поднималась, и интерес к экранизации сохраняется. Когда крупный режиссер проявляет внимание к роману, это всегда лестно для автора, потому что означает, что текст продолжает жить и вызывает отклик далеко за пределами книжной страницы. При этом кино — это отдельное искусство со своими сроками, согласованиями и творческими сложностями, поэтому подобные проекты далеко не всегда движутся быстро. Я отношусь к этому спокойно и с интересом, понимая, что для экранизации важно не только желание, но и совпадение множества обстоятельств. Если проект будет реализован, это будет уже самостоятельное художественное произведение, вдохновленное романом, а не его простое повторение.

Пока ситуация с Кустурицей остается неопределенной: сам режиссер, по его словам, заинтересован в проекте, но на данный момент он уехал в Сербию, где работает над фильмом о Распутине. Продюсеры, как и прежде, продолжают вести переговоры и, судя по всему, по-прежнему настаивают именно на его кандидатуре. Однако, насколько мне известно, реального продвижения пока нет, и проект не сдвинулся с места. С другой стороны, в кино все всегда упирается в сроки и организационные возможности: бесконечно ждать никто не может, поэтому решение рано или поздно придется принимать.

— Полнометражная экранизация уже состоялась. А как бы вы отнеслись к идее сделать сериал по вашей книге?

— Это зависит от того, о какой именно книге идет речь. Если бы речь шла об «Авиаторе», я, пожалуй, отнесся бы к этому положительно и без особых возражений. В целом сериал дает больше пространства для развития персонажей, сюжетных линий и деталей, которые в полном метре неизбежно приходится сокращать. Например, по «Оправданию Острова» тоже можно было бы сделать интересный многосерийный проект, если подойти к нему внимательно и бережно. Но в любом случае все зависит не только от желания автора, но и от того, насколько серьезно и талантливо будет предложена сама экранизация.

Переписанный текст:

По поводу «Лавра» — нет, такой вариант для меня не подходит. Разговоры о возможной экранизации действительно были, но я сразу понял, что это не совсем тот формат. В самом романе я не вижу достаточного запаса для того, чтобы превращать его именно в сериал: ему присуще другое художественное устройство и иная сила воздействия. Бывают тексты, которые действуют на читателя очень концентрированно, почти одномоментно, и именно в этом заключается их особая энергия. Сериал же устроен иначе: он требует растянутого повествования, постепенного развития, последовательного удержания внимания из серии в серию, и поэтому напоминает длинный товарный поезд, который движется медленно, тяжело и с грохотом.

Кроме того, не всякое сильное литературное произведение одинаково хорошо переносится на экран в многосерийном формате. Иногда книга настолько плотная по смыслу и по языку, что ее внутренняя структура сопротивляется дроблению на эпизоды. В таких случаях важна не только сюжетная основа, но и ритм, интонация, степень концентрации смысла. Если этого не учитывать, сериал может потерять ту самую точность и напряжение, которыми обладает исходный текст.

– Забегая вперед: над чем планируете работать дальше?

– Совсем недавно я написал пьесу по просьбе Валерия Владимировича Фокина — и ставить ее он будет сам. Называется она «Цирк “Модерн”». Для меня это очень интересная работа, потому что драматургия требует особой формы мышления: здесь важно не только развитие сюжета, но и живая сценическая энергия, диалог, пауза, внутренний подтекст. В театре текст начинает существовать иначе, чем в прозе, и это всегда открывает дополнительные возможности для автора.

Также можно сказать, что работа над пьесой стала для меня новым этапом, поскольку каждый подобный проект заставляет по-новому взглянуть на собственный материал и на границы жанра. Когда пишешь для сцены, особенно под конкретного режиссера, приходится искать точность, компактность и выразительность буквально в каждой реплике. Именно поэтому подобная работа требует не меньшей концентрации, чем роман, а иногда даже большей.

В ближайшее время, вероятно, мне будет особенно интересно продолжать двигаться в сторону театра и драматургии, поскольку там есть своя живая проверка текста на прочность. А название «Цирк “Модерн”» само по себе уже задает определенное настроение — ироничное, многослойное, немного загадочное, что делает будущую постановку еще более интригующей.

В 1914 году, накануне Первой мировой войны, в Петербурге разворачивается необычная и даже символичная история, связанная с постановкой «Божественной комедии» Данте. В тексте упоминается цирк «Модерн», однако в действительности речь идет о знаменитом цирке Чинизелли, который стал площадкой для этого смелого художественного эксперимента. Для того времени подобное соединение высокого классического сюжета и циркового зрелища выглядело по-настоящему неожиданно и привлекало внимание публики.

Постановка строится на эффектном сопоставлении двух миров: с одной стороны — привычного, живого, современного пространства цирка, с другой — мрачной и величественной образности кругов ада, описанных Данте. Именно это столкновение реальности и символа, настоящего и вечного, повседневного и трагического, становится основой драматургии произведения. Благодаря такому приему цирковая арена превращается не просто в место действия, а в особое художественное пространство, где развертывается философское размышление о человеческой судьбе, страдании и искуплении.

Особую выразительность этой истории придает исторический контекст: 1914 год был временем тревоги, предчувствия больших потрясений и крушения привычного мира. Поэтому обращение к «Божественной комедии» в этот момент звучало особенно остро и многозначительно. Пьеса использует контраст между старинным литературным сюжетом и современной театральной формой, показывая, как классика может по-новому зазвучать в пространстве цирка.

Таким образом, «Картины ада» оказываются не просто инсценировкой Данте, а художественным исследованием границы между реальным и воображаемым, между зрелищем и глубоким смыслом. Через этот замысел авторы подчеркивают, что даже в рамках циркового представления можно говорить о вечных темах — страхе, вине, испытании и надежде на спасение.

Источник и фото - ria.ru